Неточные совпадения
Она любила
на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда
на бледном небосклоне
Звезд исчезает хоровод,
И тихо
край земли светлеет,
И, вестник утра, ветер веет,
И всходит постепенно день.
Зимой, когда ночная тень
Полмиром доле обладает,
И доле в праздной тишине,
При отуманенной луне,
Восток ленивый почивает,
В привычный час пробуждена
Вставала при свечах она.
По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья с растопыренными руками, присевший почти до
земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» За ним Коробкин, обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и едким намеком
на городничего; за ним, у самого
края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг
на друга глазами.
Он хотел удержаться за
край стола, уронил револьвер, пошатнулся и сел
на землю, удивленно оглядываясь вокруг себя.
Но уже склонились к темному
краю земли многие звезды, еще недавно высоко стоявшие
на небе; все совершенно затихло кругом, как обыкновенно затихает все только к утру: все спало крепким, неподвижным, передрассветным сном.
Но тут лежавшее
на земле существо проворно вскочило
на ноги и, забежав за Чертопханова, судорожно ухватилось за
край его седла.
Придерживая очки, Самгин взглянул в щель и почувствовал, что он как бы падает в неограниченный сумрак, где взвешено плоское, правильно круглое пятно мутного света. Он не сразу понял, что свет отражается
на поверхности воды, налитой в чан, — вода наполняла его в уровень с
краями, свет лежал
на ней широким кольцом; другое, более узкое, менее яркое кольцо лежало
на полу, черном, как
земля. В центре кольца
на воде, — точно углубление в ней, — бесформенная тень, и тоже трудно было понять, откуда она?
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их
на голову себе близко ко лбу и, придерживая рукой, припал
на колено. Пятеро мужиков, подняв с
земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что
края легли ему
на шапки и
на плечи, куда баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая колено от
земли, встал и тихо, широкими шагами пошел ко входу
на колокольню, пятеро мужиков провожали его, идя попарно.
Самгин наблюдал. Министр оказался легким, как пустой, он сам, быстро схватив протянутую ему руку студента, соскочил
на землю, так же быстро вбежал по ступенькам, скрылся за колонной, с генералом возились долго, он — круглый, как бочка, — громко кряхтел, сидя
на краю автомобиля, осторожно спускал ногу с красным лампасом, вздергивал ее, спускал другую, и наконец рабочий крикнул ему...
На площади стало потише. Все внимательно следили за Пановым, а он ползал по
земле и целовал
край колокола. Он и
на коленях был высок.
Утром, выпив кофе, он стоял у окна, точно
на краю глубокой ямы, созерцая быстрое движение теней облаков и мутных пятен солнца по стенам домов, по мостовой площади. Там, внизу, как бы подчиняясь игре света и тени, суетливо бегали коротенькие люди, сверху они казались почти кубическими, приплюснутыми к
земле, плотно покрытой грязным камнем.
Она выбралась, перепачкав ноги
землей, к обрыву над морем и встала
на краю обрыва, задыхаясь от поспешной ходьбы.
Бросились они все разом в болото, и больше половины их тут потопло («многие за
землю свою поревновали», говорит летописец); наконец, вылезли из трясины и видят:
на другом
краю болотины, прямо перед ними, сидит сам князь — да глупый-преглупый! Сидит и ест пряники писаные. Обрадовались головотяпы: вот так князь! лучшего и желать нам не надо!
Обыкновенно такие ливни непродолжительны, но в Уссурийском
крае бывает иначе. Часто именно затяжные дожди начинаются грозой. Та к было и теперь. Гроза прошла, но солнце не появлялось. Кругом, вплоть до самого горизонта, небо покрылось слоистыми тучами, сыпавшими
на землю мелкий и частый дождь. Торопиться теперь к фанзам не имело смысла. Это поняли и люди и лошади.
Откуда эти тайнобрачные добывают влагу? Вода в камнях не задерживается, а между тем мхи растут пышно.
На ощупь они чрезвычайно влажны. Если мох выжать рукой, из него капает вода. Ответ
на заданный вопрос нам даст туман. Он-то и есть постоянный источник влаги. Мхи получают воду не из
земли, а из воздуха. Та к как в Уссурийском
крае летом и весною туманных дней несравненно больше, чем солнечных, то пышное развитие мхов среди осыпей становится вполне понятным.
В саду дела мои пошли хорошо: я выполол, вырубил косарем бурьян, обложил яму по
краям, где
земля оползла, обломками кирпичей, устроил из них широкое сиденье, —
на нем можно было даже лежать. Набрал много цветных стекол и осколков посуды, вмазал их глиной в щели между кирпичами, — когда в яму смотрело солнце, всё это радужно разгоралось, как в церкви.
На Такеме фазанов нет вовсе, несмотря
на то что китайцы возделывают
землю здесь более 10 лет. Это объясняется тем, что между реками Санхобе и Такемой лежит пустынная область, без пашен и огородов. По-видимому, Такема в Зауссурийском
крае является северной границей распространения обыкновенной белобокой сороки, столь обычной для Ольгинского района и быстро сокращающейся в числе по мере продвижения
на север по побережью моря.
В Южно-Уссурийском
крае опилки, зарытые в
землю, быстро сгнивают и превращаются в удобрение, но
на побережье моря они не гниют в течение трех лет. Это можно объяснить тем, что летом вследствие холодных туманов
земля никогда не бывает парная.
От выпавшего снега не осталось и следа, несмотря
на то что температура все время стояла довольно низкая.
На земле нигде не видно было следов оттепели, а между тем снег куда-то исчез. Это происходит от чрезвычайной сухости зимних северо-западных ветров, которые поглощают всю влагу и делают климат Уссурийского
края в это время года похожим
на континентальный.
Приближалась зима. Голые скелеты деревьев имели безжизненный вид. Красивая летняя листва их, теперь пожелтевшая и побуревшая, в виде мусора валялась
на земле. Куда девались те красочно-разнообразные тона, которыми ранней осенью так богата растительность в Уссурийском
крае?
Он как мертвый висел
на кушаке, голова его тоже висела и билась о
края колодца. Лицо было сине-багровое. Его вынули, сняли с веревки и положили
на землю. Думали, что он мертвый; но он вдруг тяжело дохнул, стал перхать и ожил.
А Уссурийский
край и Амур, о котором говорят все, как о
земле обетованной, так близки: проплыть
на пароходе три-четыре дня, а там — свобода, тепло, урожаи…
До солнечного восхода она веселится. Ясно горят звезды в глубоком темно-синем небе, бледным светом тихо мерцает «Моисеева дорога» [Млечный Путь.], по
краям небосклона то и дело играют зарницы, кричат во ржи горластые перепела, трещит дерчаг у речки, и в последний раз уныло кукует рябая кукушка. Пришла лета макушка, вещунье больше не куковать… Сошла весна сó неба, красно лето
на небо вступает, хочет жарами
землю облить.
Крестьяне жили неплохо, хотя и
на постоянной барщине. При мне справлялись свадьбы, стоившие всегда не меньше ста и полутораста рублей
на угощенье. По завещанию деда они получили, кроме усадебной
земли, по три десятины
на душу, что в том
крае считалось высшим наделом.
— А вот как он сделал-с, — проговорил хозяин с таким торжеством, как будто он сам это сделал, — нанял он мужичков с заступами, простых этаких русских, и стал копать у самого камня, у самого
края, яму; всю ночь копали, огромную выкопали, ровно в рост камню и так только
на вершок еще поглубже, а как выкопали, велел он, помаленьку и осторожно, подкапывать
землю уж из-под самого камня.
Я остановился у Лукьяныча, который жил теперь в своем доме,
на краю села, при самом тракте,
на собственном участке
земли, выговоренном при окончательной разделке с крестьянами.
Погасла последняя багровая, узенькая, как щель, полоска, рдевшая
на самом
краю горизонта, между сизой тучей и
землей.
— Крестили Федором Федоровичем; доселе природную родительницу нашу имеем в здешних краях-с, старушку божию, к
земле растет, за нас ежедневно день и нощь бога молит, чтобы таким образом своего старушечьего времени даром
на печи не терять.
И все, кто мирно лежал и сидел
на земле, испуганно вскочили
на ноги и рванулись к противоположному
краю рва, где над обрывом белели будки, крыши которых я только и видел за мельтешащимися головами.
Май уж
на исходе. В этот год он как-то особенно тепел и радошен; деревья давно оделись густою зеленью, которая не успела еще утратить свою яркость и приобрести летние тусклые тоны. В воздухе, однако ж, слышится еще весенняя свежесть; реки еще через
край полны воды, а
земля хранит еще свою плодотворную влажность
на благо и крепость всякому злаку растущему.
Снова стало тихо. Лошадь дважды ударила копытом по мягкой
земле. В комнату вошла девочка-подросток с короткой желтой косой
на затылке и ласковыми глазами
на круглом лице. Закусив губы, она несла
на вытянутых руках большой, уставленный посудой поднос с измятыми
краями и кланялась, часто кивая головой.
На земле, черной от копоти, огромным темно-красным пауком раскинулась фабрика, подняв высоко в небо свои трубы. К ней прижимались одноэтажные домики рабочих. Серые, приплюснутые, они толпились тесной кучкой
на краю болота и жалобно смотрели друг
на друга маленькими тусклыми окнами. Над ними поднималась церковь, тоже темно-красная, под цвет фабрики, колокольня ее была ниже фабричных труб.
Тогда Ропшин отодвинул снизу и сверху шпингалеты и, собрав силы, налег ровно
на оба
края отвора: двери с шумом распахнулись и твердый парчевый покров тихо поехал с согнутых колен мертвеца
на землю, открывая пред глазами Глафиры ракурс трупа.
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары. Нет; да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув рукой, старый Гриневич и отказался от места, сказав, что места нужны молодым, которые могут быть
на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора
на покой; и через год с небольшим действительно получил покой в безвестных
краях и три аршина
земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
И словно кто толкнул меня по мозгам! У одной из сторублевок я увидел обожженные
края и совершенно сгоревший угол… Это была та самая сторублевка, которую я хотел сжечь
на огне Шандора, когда граф отказался взять ее у меня
на уплату цыганам, и которую поднял Пшехоцкий, когда я бросил ее
на землю.
Он жадно наклонился к ней, но вода была соленая… Это уже было взморье, — два-три паруса виднелись между берегом и островом. А там, где остров кончался, — над линией воды тянулся чуть видный дымок парохода. Матвей упал
на землю,
на береговом откосе,
на самом
краю американской
земли, и жадными, воспаленными, сухими глазами смотрел туда, где за морем осталась вся его жизнь. А дымок парохода тихонько таял, таял и, наконец, исчез…
Трое остальных шли по шоссе Камер-Коллежского Вала и пели «По морям». Ветер гнал по сухой
земле опавшие листья тополей, ущербный месяц глядел из черных туч с серебряными
краями. Вдруг в мозгах у Юрки зазвенело, голова мотнулась в сторону, кепка слетела. Юрка в гневе обернулся. Плотный парень в пестрой кепке второй раз замахивался
на него. Юрка отразил удар, но сбоку получил по шее. Черкизовцев было человек семь-восемь. Они окружили заводских ребят. Начался бой.
Когда над городом пела и металась вьюга, забрасывая снегом дома до крыш, шаркая сухими мохнатыми крыльями по ставням и по стенам, — мерещился кто-то огромный, тихонький и мягкий: он покорно свернулся в шар отребьев и катится по
земле из
края в
край, приминая
на пути своём леса, заполняя овраги, давит и ломает города и села, загоняя мягкою тяжестью своею обломки в
землю и в безобразное, безглавое тело своё.
В тёмном небе спешно мелькали бледные окуровские молнии, пытаясь разорвать толстый слой плотных, как войлок, туч; торопливо сыпался
на деревья, крыши и
на и
землю крупный, шумный летний дождь — казалось, он спешит как можно скорее окропить это безнадёжное место и унести свою живительную влагу в иные
края.
Сияющий и весёлый принялся Илья в этот вечер за обычное своё занятие — раздачу собранных за день диковин. Дети уселись
на землю и жадными глазами глядели
на грязный мешок. Илья доставал из мешка лоскутки ситца, деревянного солдатика, полинявшего от невзгод, коробку из-под ваксы, помадную банку, чайную чашку без ручки и с выбитым
краем.
Старинному преданию, не подтверждаемому новыми событиями, перестали верить, и Моховые озера мало-помалу, от мочки коноплей у берегов и от пригона стад
на водопой, позасорились, с
краев обмелели и даже обсохли от вырубки кругом леса; потом заплыли толстою землянистою пеленой, которая поросла мохом и скрепилась жилообразными корнями болотных трав, покрылась кочками, кустами и даже сосновым лесом, уже довольно крупным; один провал затянуло совсем, а
на другом остались два глубокие, огромные окна, к которым и теперь страшно подходить с непривычки, потому что
земля, со всеми болотными травами, кочками, кустами и мелким лесом, опускается и поднимается под ногами, как зыбкая волна.
Далеко оно было от него, и трудно старику достичь берега, но он решился, и однажды, тихим вечером, пополз с горы, как раздавленная ящерица по острым камням, и когда достиг волн — они встретили его знакомым говором, более ласковым, чем голоса людей, звонким плеском о мертвые камни
земли; тогда — как после догадывались люди — встал
на колени старик, посмотрел в небо и в даль, помолился немного и молча за всех людей, одинаково чужих ему, снял с костей своих лохмотья, положил
на камни эту старую шкуру свою — и все-таки чужую, — вошел в воду, встряхивая седой головой, лег
на спину и, глядя в небо, — поплыл в даль, где темно-синяя завеса небес касается
краем своим черного бархата морских волн, а звезды так близки морю, что, кажется, их можно достать рукой.
Так проводил он праздники, потом это стало звать его и в будни — ведь когда человека схватит за сердце море, он сам становится частью его, как сердце — только часть живого человека, и вот, бросив
землю на руки брата, Туба ушел с компанией таких же, как сам он, влюбленных в простор, — к берегам Сицилии ловить кораллы: трудная, а славная работа, можно утонуть десять раз в день, но зато — сколько видишь удивительного, когда из синих вод тяжело поднимается сеть — полукруг с железными зубцами
на краю, и в ней — точно мысли в черепе — движется живое, разнообразных форм и цветов, а среди него — розовые ветви драгоценных кораллов — подарок моря.
— Или — думал: «Поживем немного, я буду тебя любить, сколько ты захочешь, а потом ты дашь мне денег
на лодку, снасти и
на кусок
земли, я ворочусь тогда в свой добрый
край и всегда, всю жизнь буду хорошо помнить о тебе…»
И, схватив ветку, она сильно тряхнула ее: жаба свалилась
на землю и шлепнулась брюхом. В ярости она было прыгнула
на девушку, но не могла подскочить выше
края платья и тотчас далеко отлетела, отброшенная носком башмака. Она не посмела попробовать еще раз и только издали видела, как девушка осторожно срезала цветок и понесла его в комнату.
Главная русская армия давно уж покинула опустошенный ею юго-восточный
край Лифляндии и перешла
на север к Финскому заливу; разве мелкие наезды понаведывались изредка, не осмелился ли латыш вновь приютиться
на родной
земле, как злой ястреб налетом сторожит бедную пташку
на гнезде, откуда похитил ее птенцов.
Приходили целыми обществами к нам во двор и шумно заявляли, будто мы, когда косили, захватили
край какой-нибудь не принадлежащей нам Бышеевки или Семенихи; а так как мы еще не знали точно границ нашей
земли, то верили
на слово и платили штраф; потом же оказывалось, что косили мы правильно.
«Доблесть князя да церковный чин, — думал Теркин, сидя
на краю вала, — и утвердили все. Отовсюду стекаться народ стал,
землю пахал, завел большой торг. И так везде было. Даже от раскола, пришедшего сюда из керженецкого
края, не распался Кладенец, стоит
на том же месте и расширяется».
Тучи, до сего времени неподвижно лежавшие
на небе, вдруг пришли в движение. Темносерые с разлохмаченными
краями, словно грязная вата, они двигались вразброд, сталкивались и поглощали друг друга. Ветер, появившийся сначала в высших слоях атмосферы, скоро спустился
на землю, сначала небольшой, потом все сильнее и сильнее. Небо стало быстро очищаться.
В лесу слышалась тревожная перекличка мелких птиц, потом вдруг замолкли голоса пернатых, и все живое попряталось и притаилось. В движении тучи, медленном для неба и быстром для
земли, было что-то грозное и неумолимое. Передний
край ее был светлее остальных облаков и очень походил
на пенистый гребень гигантской волны, катившейся по небосклону. Облака сталкивались и сливались, потом расходились и зарождались вновь, постоянно меняя свои очертания.
И с этим криком она полетела вверх тормашками
на землю. Утки громко закричали; одна из них хотела подхватить бедную спутницу
на лету, но промахнулась. Лягушка, дрыгая всеми четырьмя лапками, быстро падала
на землю; но так как утки летели очень быстро, то и она упала не прямо
на то место, над которым закричала и где была твердая дорога, а гораздо дальше, что было для нее большим счастьем, потому что она бултыхнулась в грязный пруд
на краю деревни.